Первый гуманист России

Это рассказ о странном и удивительном человеке, который поражал людей, знавших его своими делами и своей жизнью. России невероятно повезло, что он в неё попал и полюбил, и остался в ней до конца своих дней. Подобных ему людей мало найдётся на планете Земля, и само перечисление фактов его биографии лучше всякого журналистского повествование расскажет о человеке, а потому, я не стал писать о нём авторский материал, а просто ставлю информацию из Википедии. Ставлю со всеми ссылками и сносками, человеку, заинтересовавшемуся судьбой первого и весьма деятельного гуманиста возможно они будут полезны.

Родился в Бад-Мюнстерайфеле в семье католиков. Окончил католическую школу в 15 лет, а в 17 — Йенский университет, где изучал германистику и медицину, а математику и философию — непосредственно у Шеллинга[3]. Также обучался в Гёттингенском университете[4]. Во время проживания в России переписывался с Шеллингом[5].

В 20 лет уже имел практику в Вене, специализируясь на болезнях глаз. Русский посланник князь Репнин-Волконский обратился к нему, когда начал слепнуть. Излечившись, он пригласил Гааза в Москву, пообещав обширную практику. Доктор переехал в Россию в 1802 году[3].

Услугами Гааза пользовались министр полиции А. Д. Балашов, князь А. И. Барятинский, князь Д. В. Голицын (московский генерал-губернатор), поэт И. И. Дмитриев, писатель А. И. Тургенев, известный ботаник Б. И. Фитингоф. Гааз оказывал помощь уже тяжело больному Н. В. Гоголю[6]. В результате успешного лечения княгини В. А. Репниной-Волконской стал её домашним врачом[7].

В Москве Гааз получил место терапевта сразу в трёх больницах — ПавловскойСтароекатерининской и Преображенской. На этом поприще он стал настолько известным медиком, что императрица Мария Федоровна в 1806 году пожаловала доктору орден Святого Владимира IV степени и чин надворного советника, а также определила его в Павловской больнице «над медицинской частью главным доктором»[4].

В 1809 и 1810 годах совершил путешествия по Кавказу для изучения минеральных источников (ныне Кавказские Минеральные Воды). Исследовал источники в Кисловодске, открыл источники Железноводска, первым сообщил об источниках в Ессентуках (хотя и не придал им важного значения)[8]. После путешествия он изложил свои наблюдения в «Замечаниях о Кавказских Минеральных Водах» (1810), написанных специально для министра внутренних дел[9], а затем — в трактате «Мое путешествие на Александровские воды»[10], после чего и началось использование целебных источников и строительство курортов. Источник № 23 в Ессентуках до сих пор называется источником «Гааза-Пономарёва»[11]. Трактат «Ma visite aux еаих d’Alexandre en 1809 et 1810» после пожара 1812 г. в Москве стал библиографической редкостью. До нашего времени дошло лишь семь экземпляров книги[9].

После первого посещения Кавказа в «Замечаниях о Минеральных Кавказских Водах» Гааз писал: «Испытания, которые случалось мне делать над их свойствами со стороны физики, химии и медицины, уверили меня, что они превосходят все… воды». Сравнение проводилось с известными европейскими минеральными водами, причём как серными, так и кислыми[9].

За описание Кавказских минеральных вод император Александр I наградил доктора Гааза, о чём в архивах сохранилось письмо министра полиции А. Д. Балашова от 28 марта 1812 г.: «Его Императорское Величество в награду трудов Ваших за сделанное Вами описание Кавказских Минеральных Вод Всемилостивейше пожаловать Вам соизволил бриллиантовый перстень»[12][9].

Помимо исследования непосредственно минеральных вод, книга содержала обширный перечень местных растений с приложением порядка времени их цветения. Научная ценность этого материала отмечалась и в XX веке[13]. В настоящее время этот период освоения Кавказских минеральных вод называется «Петровско-Гаазовским» по предложению курортолога В. В. Святловского[14][9].

По мнению Н. Н. Блохиной, деятельность в области минеральных вод «позволяет считать Ф. П. Гааза родоначальником отечественной климатологии, климатотерапии, медицинской метеорологии и бальнеологии». Именно он первым подвёл научный фундамент под использование целительных свойств климата и других природных особенностей местности, изучил химические свойства вод, систематизировал опыт их использования. Его труд стал образцом для дальнейших исследований[9].

Гааз разработал для объяснения целебного воздействия минеральных вод физиологическую теорию ассимиляции. Он считал, что все органы и более мелкие элементы организма «омываются соками», в которых имеются те же элементы, что и в минеральных водах. Поэтому употребление вод усиливает работу органов, что увеличивает аппетит: улучшается усвоение питательных веществ и их переработка, что оказывает полезное профилактическое и целебное воздействие, «обновление» организма[6]. Для эффективности и ускорения исцеления больных доктор использовал все имеющиеся факторы курорта. Помимо непосредственно питья воды и принятия ванн, он придавал важное значение постоянству хорошей погоды, благоприятному климату с жарким, чистым и сухим воздухом, а также высоте местности над уровнем моря. Посетители курорта должны были соблюдать предписанные диеты и двигательный режим, включая дорогу к источникам. При необходимости к курортному лечению добавлялось медикаментозное[6].

При лечении Гааз учитывал возможные побочные явления, такие как появление чувства усталости, нарушения сна и аппетита, дерматологические высыпания и рецидивы имеющихся заболеваний. Таким образом, он первым описал возможные бальнеологические реакции организма[6].

Во время Отечественной войны 1812 года служил в качестве хирурга в русской армии, освоив за это время русский язык С 1813 года, после кратковременной поездки на родину, жил и работал в Москве[3].

В 1825 году князь Дмитрий Голицын поручил Гаазу решить проблему с эпидемией тифа в губернской тюрьме (сейчас — Бутырка). Доктор вместе с профессором А. И. Полем обустроил временный изолятор в Покровских казармах, благодаря чему удалось сдержать развитие эпидемии[15]. В результате Гааз был представлен к должности штадт-физика (главного врача) Медицинской конторы Москвы. Он согласился не сразу, но затем взялся за наведение порядка во вверенном ему хозяйстве. За год он сумел организовать чистоту в больницах, наладить работу фармацевтов и даже ввёл в штат кошек для истребления мышей и крыс в помещениях. Однако самой большой проблемой было казнокрадство, и на него посыпались доносы. Через год из-за сопротивления администрации города его медицинским реформам он вынужден был оставить эту должность[16], а судебные тяжбы длились ещё 10—12 лет. Все суды Гааз со временем выиграл[3].

В 1826 году Гааз как специалист по глазным болезням внёс значительный вклад в борьбу с эпидемией трахомы. В результате благодаря его стараниям была организована Московская глазная больница — первая в мире специализированная офтальмологическая клиника[17].

В 1830 году, во время вспышки азиатской холеры, губернатор князь Голицын организует Медицинский совет, в который входит Гааз. Доктор, не оставляя прежних обязанностей, принимает должность инспектора холерного лазарета, а также занимается регистрацией и учётом заражений (количество достигает тысяч больных в месяц). Во многом благодаря его труду холера не распространилась за пределы Москвы[3]. Во время второй эпидемии холеры 1847—1848 гг. для успокоения народа разъезжал по городу, общался с народом и опровергал слухи о том, что якобы болезнь специально насаждают начальство и лекари. Поручение было дано московским головой графом Закревским, который доктора не жаловал, но понимал, что народ именно его послушает[3].

Мысль создать лечебное заведение для внезапно заболевших людей имелась у Гааза с 1825 года[3]. В 1826 году он обратился с ходатайством к генерал-губернатору Москвы князю Д. В. Голицыну о введении должности особого врача для наблюдения за внезапно заболевшими и нуждавшимися в немедленной помощи. В прошении было отказано. Идея была названа «излишней и бесполезной», поскольку и без того врачи имеются при каждой полицейской части[18]. Осуществить её удалось лишь в 1844 году: когда в распоряжении Екатерининской больницы оказался казённый дом близ Покровки, доктор самочинно стал принимать там бесприютных больных и одновременно добиваться узаконения нового лечебного заведения[19]. В этой больнице принимали всех, включая нищих бродяг. После оказания неотложной помощи им устраивали дорогу домой либо пристраивали на какую-либо работу, немощных — в богадельни. Изначально больница именовалась Полицейской, затем в честь императора Александра III она получила название Александровской, но современники-москвичи называли её Газовской. Сам доктор поселился при больнице в маленькой двухкомнатной квартире[3].

Фактически Гааз посвятил свою жизнь облегчению участи заключённых и ссыльных. Он боролся за улучшение жизни узников: добился, освобождения от кандалов стариков и больных; упразднения в Москве железного прута, к которому приковывали по 8—10 ссыльных, следовавших в Сибирь без учёта их состояния[7]; отмены бритья половины головы у всех видов осужденных: ссыльных, каторжан, пересылаемых в административном порядке. Добился введения облегчённых кандалов с обшитыми кожей наручниками[20]. При этом он испытывал кандалы лично: приказывал заковать себя в них и ходил по кабинету, пока не набиралась дистанция первого перехода пересыльного этапа — 54 километра[21].

По его инициативе были открыты тюремная больница и школа для детей арестантов. Постоянно принимал и снабжал лекарствами бедных больных. Боролся за отмену права помещиков ссылать крепостных[22]. На благотворительность ушли все его сбережения[23]. Доктор снабжал в дорогу осуждённых медикаментами, бельём и в некоторых случаях даже деньгами[24][25]. Гааз составил для тюремных врачей инструкцию, в которой, помимо медицинских вопросов, предписывалась забота об арестантах как о людях, участие к ним и даже защита[26].

Гуманистическое служение доктора началось в 1828 году со входом в состав Попечительского о тюрьмах комитета, где он стал одновременно секретарём и главным врачом московских тюрем. Комитет возглавляли московский генерал-губернатор князь Дмитрий Голицын и митрополит Московский Филарет (Дроздов). Гааз организовал утепление и расширение пересыльных бараков, установил нары с матрасами и подушками, набитыми бактерицидными водорослями. Арестантов стали сортировать по полу, возрасту и тяжести преступления. Также была организована больница на 120 мест с трёхразовым питанием[3]. Московский тюремный замок был перестроен именно по инициативе Гааза — при нём были организованы мастерские[16].

Московский митрополит Филарет поддерживал гуманистические начинания Гааза, но их дружба и сотрудничество начались с эпизода их спора. В ответ на реплику митрополита «Вы всё говорите, Фёдор Петрович, о невинно осуждённых… Таких нет. Если человек подвергнут каре — значит, есть за ним вина» доктор возмутился: «Да вы о Христе позабыли, владыко!». Филарет задумался на несколько минут и ответил: «Нет, Фёдор Петрович! Когда я произнёс мои поспешные слова, не я о Христе позабыл, — Христос меня позабыл!..»[5].

Под руководством Гааза Попечительное о тюрьмах общество разработало и в мае 1831 г. приняло «Общую тюремную инструкцию», которая была утверждена Комитетом министров. Документ подробно излагал правила тюремного распорядка и содержал много нововведений. Так, арестанты должны были приниматься круглосуточно, с непременным медицинским освидетельствованием. В штатное расписание вводились врачи, медсёстры и даже акушерки для осуждённых женщин[27]. Инструкция устанавливала условия содержания и лечения в лазарете, аналогичные общим правилам гражданских больниц. Ответственность за санитарное состояние мест заключения возлагалась на смотрителя, а организационная деятельность — на врача, которому обязан подчиняться по медико-санитарным вопросам весь тюремный персонал. Арестантов стали размещать дифференцированно, сортируя по видам заболеваний, отделять инфекционных больных. Вводились нормы по снабжению бельём, медикаментами; пища больным должна была выдаваться в соответствии с рекомендациями врача[28].

На деньги знакомых купцов Гааз оборудовал Рогожский полуэтап на выходе из Москвы, а также навесы для отдыха арестантов далее по пути (тогда арестанты шли на каторгу пешком). Известный булочник Филиппов по просьбе доктора пёк для ссыльных свои знаменитые калачи из лучшей муки, которые очень долго хранились. Этот почин был поддержан другими пекарями и купцами[29]. Раздавал доктор ссыльным и апельсины. Когда его спрашивали, зачем такая экзотика, не лучше ли дать кусок сытного хлеба, Гааз отвечал: «На пути в Сибирь они получат хлеб много раз, но если они не попробуют апельсинов сейчас, то уже никогда не узнают их вкуса»[30].

Принимал участие в делах больных Гааз также и в пересыльной тюрьме — месте, откуда заключённых переправляли дальше (в ссылку или на каторгу). По его ходатайству она была переведена на Воробьёвы горы из центра Москвы. Находилась она недалеко от места, где и сейчас стоит храм Живоначальной Троицы[31], который он помогал построить заново ещё в 1811 году, и на котором сейчас имеется его художественный портрет.[32] В построенной на собранные им деньги пересыльной тюрьме на Воробьёвых горах в 1832 г. была открыта тюремная больница[16], а с 1836 г. — школа для арестантских детей[7]. При пересыльной тюрьме он организовал небольшую деревянную домовую церковь — во имя Божией Матери «Взыскание Погибших». Её освятили в декабре 1843 года. Каждое утро он отправлялся сначала на приём больных в госпиталь. По окончании приёма он ехал в Тюремный замок (Бутырка) или на Воробьёвы горы, где осматривал заключённых.[33]

Гааз нередко персонально хлопотал об арестантах. С 1830 по 1853 год по ходатайству доктора было выкуплено 74 арестанта, а 200 детей отпущены бесплатно. В архивах московского Тюремного комитета хранятся 142 прошения доктора о пересмотре дел или смягчении наказания[3]. Также доктор уделял внимание судьбам детей арестованных, выступал против разлучения с родителями. Доктор переписывался со многими арестантами, выполнял их просьбы по высылке книг и различной помощи, передавал послания родным. Прозвище «святой доктор» ему дали именно ссыльные. Они всегда расспрашивали о нём новоприбывших в Сибирь, а в Нерчинском остроге посвятили ему икону св. Феодора Тирона[22]. Роль Гааза в облегчении наиболее жестоких условий содержания осужденных была отмечена известнейшим российским юристом А. Ф. Кони: в 1887 году опубликовал работу о состоянии тюремного дела в России, в которой описывалась и старания доктора[20].

В своей деятельности Гааз нередко сталкивался с чиновничьей инерцией, в том числе, с апатией и бездеятельностью чиновников высшего уровня. Наиболее известным противником облегчения участи арестантов, отвергавшим предложения доктора, был генерал П. М. Капцевич, командир отдельного корпуса внутренней стражи. Показателен его отзыв 1838 года о положении дел во вверенном ему учреждении:

«…все затруднения и неудобства в наручнях происходят от излишней филантропии члена Московского Попечительного Комитета о Тюрьмах доктора Гааза, который, по моему мнению, не только бесполезен на этом месте, но даже вреден, возбуждая своей неуместной филантропией развращённых арестантов к ропоту и желанию почти совершенно освободиться от оков. Доказательством тому служит, что г. Гааз, сам обманываем арестантами, допускает беспорядки, которые не должны бы существовать, он всегда уважает просьбы арестантов, не заслуживающие никакого внимания, например, арестант просит не отправлять его с партией, потому что он ожидает прибытия брата, или родственника, или товарища…»[34].

Также против инициатив и требований Гааза выступал граф А. А. Закревский, военный генерал-губернатор Москвы с 1848 г.[21] Впрочем, после смерти князя Голицина доктор обрёл покровителя в лице его преемника, князя А. Г. Щербатова, московского генерал-губернатора. Тот вскоре оценил деятельность «утрированного филантропа» и стал поддерживать Гааза, не давая хода любым жалобам, на него поступающим[5].

До 1830-х годов Гааз не испытывал материальных затруднений, имея достаточное количество богатых пациентов[21]. Проблемы начались с покупки имения Тишково (2000 десятин, суконная фабрика). Доктор не был коммерсантом. Так, известен случай, когда он, проезжая на тройке мимо крестьянина, переживающего по поводу только что павшей лошади, немедленно отдал ему одну из своих породистых пристяжных. В губернском архиве сохранилось дело 1831 г.: некий купец обещал заплатить Гаазу 2000 руб. за поставку дров, но деньги не выплачивал даже после того, как дал письменное обязательство расплатиться обер-полицмейстеру. К тому же доктор настолько ушёл в общественную деятельность, что не уделял внимания имению и фабрике. В итоге он был объявлен банкротом, а имение его было продано с публичного торга[23]. Его финансовая небрежность нашла отражение даже в завещании: он упоминает, что «часто удивлялся, что приобретая иногда деньги, имевши тогда практику, не израсходывая для себя особенного ничего, всё находил себя без денег… вижу теперь, что мои собственные деньги пропали в этих [кандальных] расходах»[35].

Гааз был скромен в одежде и придерживался моды своей юности, напоминающую моду XVIII века: фрак с белым жабоманжеты, короткие панталоны до колен, чёрные шелковые чулки, башмаки с пряжками. Волосы пудрил и собирал в косу, украшенную чёрным бантом. Когда начал лысеть, стал использовать рыжеватый парик[5]. Практически всё свое состояние Гааз потратил на благотворительность, и когда он скончался в 1853 году, оказалось, что после него не осталось личных средств на похороны. Хоронили доктора на казённый «полицейский счёт».[36]

Вероятно, гуманистические взгляды Ф. П. Гааза сформировались под влиянием идей Х. В. Гуфеланда, преподававшего в Йенском университете незадолго до обучения Гааза[37]. Гуфеланд считал, что «жить для других, не для себя — вот истинное назначение врача»[38]. Доктор осуждал медиков, которых считал недостойными звания врача: «…ненавистны продажные люди, которые, нарушая своей долг, готовы жертвовать здоровьем больного в угоду своему честолюбию или своей алчности, а своей собственной честью — в угоду унизительным капризам больных-симулянтов»[37].

Этически Гааз рассматривал наказание, включая тюремное заключение, как форму гражданского покаяния, а не как месть человеку, совершившему преступление. Его деятельное сострадание было не формой жалости, а именно помощью в раскаянии. А. Ф. Кони упоминал, что доктора обвиняли в том, что он «милость ввёл в обязанность»[37]. Однако сам Гааз писал Д. В. Голицыну совсем иное: «Другие посещают заключённых из милосердия, творят милостыню из милосердия, хлопочут за них перед начальством, родными из милосердия, — мы же, члены и служащие Комитета, принявшие на себя это бремя, делаем это из чувства долга»[10].

После изучения дел арестантов московских тюрем Гааз решил, что за многими преступлениями видна болезнь, а не просто злой умысел. Он считал, что болезни воздействуют на человека «так, что он становится послушным орудием в руках злодеев». Из этого следовало, что исправление преступников возможно лишь при их излечении. Можно утверждать, что Гааз опередил своё время: теперь известно, что некоторые заболевания вызывают антисоциальное поведение[21].

Наглядный пример бескорыстия доктора — его отказ от жалования, получаемого за должность главного врача тюремных больниц. Через несколько лет после смерти Гааза на эту должность был назначен Н. К. Беркут, ученик Ф. И. Иноземцева, который с удивлением обнаружил, что свои обязанности Гааз исполнял бесплатно[39].

В отношении женщин Ф. П. Гааз считал, что те должны «содействовать не только поддержанию доброго общественного порядка, но и перерождению его, когда это перерождение становится необходимым», для чего должны быть добры, смиренны, справедливы, но при этом снисходительны; обладать терпением, скромностью и милосердием[40]. Он первым стал принимать женщин на работу в больницы; именно в Полицейской больнице с 1845 г. появились и начали обучаться первые русские медсёстры[21]. Его посмертная книга получила название «Аppel aux femmes» («Призыв к женщинам»). Именно в ней он оставил своё известное завещание: «Торопитесь делать добро»[41]!

Коллеги не понимали Гааза и спрашивали его: как дворянин может так унижаться перед власть имущими, выпрашивая у них что-то? Ответ был таков[21]:

«Унизительно бывает просить на коленях милостей для себя, своей выгоды, своей награды, унизительно молить недобрых людей о спасении своего тела, даже своей жизни. Но просить за других, за несчастных, страдающих, за тех, кому грозит смерть, не может быть унизительно, никогда и никак».

Выдающийся гуманизм Гааза вызывает удивление и у христианских авторов[40]А. И. Нежный, написавший предисловие к книге Лазебника и Беляевой о Гаазе, замечает: врач имел богатых клиентов, отличный дом в центре Москвы, блестящие перспективы — и сменил это на нищету: «И Гааз, приличный доктор, кончился, начался Гааз юродивый. Гааз — преуспевающий человек кончился, началось сползание Газа в ту самую блаженную нищету, из которой его вынесли вперёд ногами, на кладбище»[42].

Имя доктора Гааза вспоминают в аспекте медицинской этики и в XXI веке[43].

Е. А. Нагорнов указывает, что с религиозной точки зрения, поведение Гааза по глубинному смыслу соответствует не XIX веку — современники его не понимали, — а первым векам христианства. Именно поэтому он спокойно входил в холерные бараки, близко общался с заразными больными, пренебрегал собственными интересами. Т. Иглтон, исследуя первые христианские общины, пришёл к выводу о специфике психологии верующих того времени: история мира уже окончена, мессия вот-вот грядёт, поэтому не надо ни о чём материальном заботиться сверх необходимого, а просто ждать прихода Иисуса[44]. Нагорнов считает, что именно таким мировосприятием только и можно объяснить деятельность Гааза — приносить добро любой ценой и безотлагательно. Конечно, у доктора речь идёт не о вере в скорое пришествие, но об аналогичном мировосприятии[45]. Также Нагорнов считает, что доктор действовал не для будущего, а «в настоящем и для настоящего»: «мессианское время» вовсе не устремлено к будущему, «это сжатие прошлого и настоящего воедино», как писал Дж. Агамбен[46].

Н. Н. Блохина указывает, что принятие мнения о необходимости сбора анамнеза обычно относят к 20-м годам XIX века, но первопроходцем следует считать доктора Гааза, который использовал «систему опроса и осмотра» на столетие ранее[6]. Он, исходя из концепции ассимиляционной способности организма в плане физиологии, указывал, что обследование больного необходимо начинать с тщательного осмотра и подробного расспроса: «Вызов больным в памяти всех событий своей жизни, всех обстоятельств, связанных с перенесёнными заболеваниями, даёт врачу возможность точно определить состояние пациента»[10].

Гааз также указывал на важность конституции больного: «При медицинских наблюдениях всегда присутствует нечто бесконечно изменяемое, не подлежащее подсчёту и определению, но требующее хотя бы приблизительной оценки талантом врача — это конституция организма». Он считал, что все процессы в организме зависят от его конституции, и некоторые болезни для их излечения требуют не просто учёта, но и изменения конституции больного. Гааз отмечал, что фармакологические средства часто не уничтожают причину заболевания, требуется, чтобы организм сам боролся с болезнью, и возможность мобилизации возможных резервов зависит от конституции. Таким образом, роль врача заключается в направлении возможностей организма на выздоровление с учётом регулирования работы внутренних органов, помощь в самоизлечении, если таковое возможно[6].

«…всякий раз, осматривая больного и давая заключение о недуге, врач должен суметь выделить в диагнозе и назначить нечто особенное. Даже используя одни и те же лекарства, каждую болезнь нужно лечить по-своему, ибо применяется либо иной способ, либо медикамент сочетается с другими средствами, придающими ему иной характер»[10].

Похоронен на Введенском кладбище (10 уч.); в последний путь его провожала 20-тысячная толпа[47]. Гроб с телом доктора несли на руках. Генерал-губернатор отдал приказ «разогнать чернь» и послал казачью сотню исполнять. Однако ротмистр Кинский, увидев похоронную процессию, был потрясён единодушием и горем людей, после чего отправил казаков восвояси, а сам спешился и присоединился к народу[48]. В «Московских ведомостях» был опубликован некролог[49][50]. Сохранились свидетельства того, что митрополит Филарет не только приехал проститься с умирающим доктором, но и отслужил по нему панихиду, несмотря на протестантское вероисповедание Гааза[48].

С. В. Пучков, главный врач Полицейской больницы после Гааза, будучи гласным городской Думы, организовывал до Революции ежегодные детские праздники под названием «У доброго дедушки Гааза»[51]. Эта традиция была восстановлена НИИ гигиены и охраны здоровья детей и подростков, который располагается в здании больницы[52].

Беатификация[править | править код]

В 2011 году в архиепархии Кёльна начался канонический процесс причисления Фёдора Гааза к лику блаженных[70]. В декабре 2015 года в соборе Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии был объявлен эдикт архиепископа Паоло Пецци о намерении открыть епархиальное исследование о героических добродетелях и святости Фёдора Гааза[71]. Во время торжественной Мессы 9 января 2016 года в кафедральном соборе Непорочного Зачатия в Москве[72] была открыта епархиальная стадия процесса беатификации Фридриха Йозефа (Фёдора Петровича) Гааза, «святого доктора»; эта стадия была успешно завершена в мае 2018 г., после чего дело было передано в ватиканскую Конгрегацию по канонизации святых[73].

Джермано Марани, постулатор по делу о беатификации Гааза, считает, что есть вероятность признания чудесами некоторых исцелений доктора. По его словам (март 2020), известно несколько историй, связанных с его заступничеством, которые могут рассматриваться именно так, и они рассматриваются медиками. После их заключения дело будет передано на рассмотрение богословской комиссии[74].

Поделиться ссылкой: